Тут ничего нету

Сюда выводятся комментарии

Сюда выводятся даилоговые окна

About company (eng)
Поиск Карта сайта Обратная связь Зарегистрироваться Войти

Пресса о нас

Слон и коза: Марсель Пруст за пределами «поисков утраченного времени»

regnum_picture_1561040017100774_big «В наше время Бальзака ставят выше Толстого. Это безумие. Творение Бальзака неприглядно, полно гримас и нелепостей; судит человечество в нем литератор, стремящийся создать великое произведение, тогда как Толстой в этом смысле – невозмутимый бог. Бальзаку удается создать впечатление величественного, у Толстого по сравнению с ним всё само собой выглядит грандиозней, как помет слона рядом с пометом козы».

Марсель Пруст. Заметки об искусстве и литературной критике. М.: РИПОЛ классик, 2019

Марсель Пруст (1871−1922) остался в истории литературы в первую очередь автором opus magnum — эпопеи «В поисках утраченного времени». Но одновременно мэтр был еще пристрастным критиком, легко и охотно нарушавшим нормы писательской жизни. Впрочем, что еще можно ожидать от гения и мастера парадоксов.

Вот что он пишет о признанном авторитете, писателе и литературном критике Шарле Сент-Беве, создателе биографического метода, против которого, собственно, и выступил Пруст:

«С каждым днем я всё меньше значения придаю интеллекту. С каждым днем я всё яснее сознаю, что лишь за пределами интеллекта писателю представляется возможность уловить нечто из давних впечатлений, иначе говоря, постичь что-то в самом себе и обрести единственный предмет искусства».

И этот предмет может быть вещью, куском еды. Почти как пирожное в «Утраченном времени».

Есть в прустовских статьях и «русский след». О Льве Толстом он писал с не меньшим задором, чем о Сент-Беве:

«В наше время Бальзака ставят выше Толстого. Это безумие. Творение Бальзака неприглядно, полно гримас и нелепостей; судит человечество в нём литератор, стремящийся создать великое произведение, тогда как Толстой в этом смысле — невозмутимый бог. Бальзаку удается создать впечатление величественного, у Толстого по сравнению с ним всё само собой выглядит грандиозней, как помет слона рядом с пометом козы».

А вот о Фёдоре Достоевском он писал без привычного для себя пафоса. Может быть, потому, что автор «Кроткой» его удивил:

«Среди самых ужасных мучений своих в тюрьме Достоевский называет невозможность побыть одному на протяжении всех четырех лет. А ведь, казалось бы, даже будучи вынужден терпеть постоянное присутствие других людей, человек способен уединиться внутренне, мысленно отвлечься от окружающего. Это под силу любому, и больше, чем любому, должно было быть присуще Достоевскому: благодаря невероятной силе воображения он должен был уметь не замечать того, что делается вокруг. Во всяком случае, есть помехи, гораздо труднее поддающиеся устранению, чем присутствие людей, которые могут стеснять лишь внешне, но не мешать работе ума».

И еще один парадокс:

«Все романы Достоевского (…) могли бы называться «Преступлением и наказанием». Но, возможно, он делит надвое то, что в реальности едино. В его жизни, безусловно, имеется как преступление, так и наказание (быть может, не имеющее отношения к данному преступлению), но он предпочел разделить их: возложить впечатления о наказании на себя («Записки из мертвого дома»), а преступление — на других».

Другими героями (или жертвами?) его статей оказались Шарль Бодлер и Ромен Роллан, Антуан Ватто и Франсуа Шатобриан, Жозеф Жубер и Гюстав Моро…

Возможно, тоже парадоксальное сочетание, но какого другого можно было бы ожидать от гения Пруста?

Источник


Автор: Андрей Мартынов