Тут ничего нету

Сюда выводятся комментарии

Сюда выводятся даилоговые окна

About company (eng)
Поиск Карта сайта Обратная связь Зарегистрироваться Войти

Пресса о нас

Федерико Моччиа: Три метра над небом. Отрывок из книги

9785386105327 В марте в издательстве «Пальмира» выходит заключительный роман трилогии «Три метра над небом». Первые две части были успешно экранизированы испанским режиссером Фернандо Гонсалесом Молиной. Главный герой Стэп, по фильму известный как Аче, решает начать новую жизнь и сделать предложение своей возлюбленной Джин. Но в его жизни снова появляется первая любовь — Баби. «Сноб» публикует первую главу...

Любовь — это когда счастье другого важнее своего собственного.

Г. Джексон Браун

1

«Люблю Джульетту безответно». Небольшое граффити на деревянном заборе свидетельствует обо всей безнадежности этого разочарования. Я улыбаюсь. Может быть, Джульетта никогда об этом и не думала, но мне не дано этого знать, и я, взволнованный, вхожу в дом. Иду молча до тех пор, пока не дохожу до той самой комнаты. Смотрю на море из того самого окна. Теперь это все мое — и смотровая терраса, плавно опускающаяся к скалам, и эти закругленные ступени, и распылители садового душа с перегородками из желтых и голубых плиток, вручную расписанных лимонами, и мраморный стол перед большим окном, отражающий горизонт. Строптивые морские волны то ли бунтуют против моего присутствия, к которому они еще не привыкли, то ли приветствуют мое возвращение. Они бьются о скалы, окружающие особняк в этой живописнейшей части высокого утеса. Солнце заходит, и от его света стены гостиной становятся красными. Точь-в-точь как в тот день девять лет назад. 

— Вы передумали? Вы уже не хотите покупать дом?

Хозяин вопросительно глядит на меня, а затем — спокойный, неторопливый, невозмутимый — разводит руками и говорит:

— Вы, конечно, можете делать, что хотите: это же вы платите. Но если вы передумали, то вам придется или оплатить мне задаток в двойном размере, или судиться так долго, что, учитывая мой возраст, мне уже, разумеется, не увидеть моих денег.

Я смотрю на него и про себя усмехаюсь: старый-то он старый, но проворней любого мальчишки. Хозяин хмурится.

 

— Конечно, если вы такой хитрый, то спешить не будете. У меня-то вы суд, разумеется, выиграете, но уж моих детей и моих внуков вам не одолеть. Да и к тому же в Италии можно судиться годами!

Его одолевает приступ глухого надрывного кашля, так что старику поневоле приходится закрыть глаза и прервать свою обвинительную речь в духе последнего римского сенатора. Он немного ждет, переводит дух и, отдышавшись, откидывается на шезлонг, трет глаза и снова их открывает.

— Но вы-то хотите купить этот дом, правда?

Я сажусь рядом с ним, беру лежащие передо мной листы и, даже не читая, визирую страницу за страницей: мой адвокат уже все проверил. И на последней странице расписываюсь.

— Значит, вы его покупаете?

— Да, я не передумал; я получил то, что хотел...

Хозяин собирает документы и передает их своему поверенному.

— Что ж, должен сказать вам правду: я согласился бы и на меньшее.

— Так и я хочу сказать вам правду: я бы заплатил за него и двойную цену.

— Не может быть; вы говорите это нарочно…

— Думайте, как хотите.

Я ему улыбаюсь.

Наконец хозяин встает, идет к старинному деревянному серванту и открывает его. Он достает из холодильного отделения для вин бутылку шампанского и, немного попотев, с истинным удовольствием и удовлетворением откупоривает ее. Налив шампанское в два бокала, он спрашивает:

— А вы действительно заплатили бы двойную цену?

— Да. 

— И не сказали это, чтобы меня позлить?

— Зачем это мне? Вы мне симпатичны: вот, вы меня даже угощаете отличным шампанским, — говорю я и беру бокал. — К тому же оно идеальной температуры, именно такое, как мне нравится. Нет, я бы никогда не захотел вас злить.

— Надо же...

Хозяин поднимает свой бокал вверх, в мою сторону.

— Я же говорил моему адвокату, что мы могли бы запросить и больше... — ворчит он.

Я пожимаю плечами и не говорю ничего — даже про те десять тысяч евро, которые я дал его адвокату, чтобы тот убедил хозяина принять мое предложение. Я чувствую на себе его встревоженный взгляд. Кто знает, о чем он сейчас думает.

Он кивает головой и улыбается: похоже, я его убедил.

— Что ж, хорошая сделка, я доволен... Давайте выпьем за счастье, которое приносит этот дом.

Он решительно подносит бокал ко рту и одним махом его осушает.

— Вот скажите-ка мне... И как это, интересно, вам удалось оставить за собой этот дом, как только я выставил его на продажу?

— Вы бывали в магазине «Виничио» — там, на горе? Знаете, где он?

— Еще бы, как не знать.

— Так вот: я, скажем так, давно знаком с его хозяином...

— Вы подыскивали себе дом в этой местности?

— Нет, я хотел знать, когда вы решите продавать свой.

— Именно этот? Этот и никакой другой?

— Именно этот. Он должен был стать моим.

И я мгновенно переношусь назад, в прошлое.

Мы с Баби любим друг друга. В тот день она со всем классом поехала во Фреджене, в ресторан «Мастино», отмечать наступление тех ста дней, которые остаются до выпускных экзаменов. Она видит, как я подъезжаю на мотоцикле, и подходит ко мне, улыбаясь такой улыбкой, от которой могут рассеяться все мои сомнения. Я иду за ней, достаю ту синюю бандану, которую я у нее украл, и завязываю ей глаза. Она садится на заднее сиденье моего мотоцикла, прижимается ко мне, и мы под звучащую в наушниках музыку Тициано Ферро проезжаем всю Аврелиеву дорогу, до самой Фенильи. Море серебрится, мелькают заросли дрока, темно-зеленые кусты, а потом показывается этот дом на скале. Я останавливаю мотоцикл, мы слезаем, и я мгновенно придумываю, как туда пробраться. И вот мы входим в этот дом, о котором мечтала Баби. Это просто невероятно, словно я снова теперь вижу все это наяву — вижу, как держу ее за руку, и она, с завязанными глазами, окружена тишиной того дня. Солнце заходит, и в этой тишине мы слышим только дыхание моря, а наши слова эхом отдаются в пустых комнатах.

— Где же ты, Стэп? Не бросай меня здесь одну! Я боюсь...

Тогда я снова беру ее за руки, и она вздрагивает.

— Это я...

Она меня узнает, успокаивается, и я веду ее дальше.

— Это невероятно, но тебе я позволяю делать со мной все, что вздумается...

— Эх, хорошо бы!

— Дурак!

Ее глаза до сих пор завязаны, и она машет руками, тщетно пытаясь меня ударить, но, наконец, натыкается на мою спину и уж тогда отыгрывается на мне волю.

— Ой-ой-ой! Когда на тебя находит, ты делаешь больно!

— Так тебе и надо... Но я хотела сказать, что это мне кажется дикостью — то, что я здесь. Мы проникли в дом, выбив стекло, и я делаю все это с тобой, не споря, не протестуя. И, в довершение всего, я ничего не вижу... А это значит, что я тебе доверяю.

— А разве это не здорово — доверяться другому человеку во всем? Полностью подчиняться его воле, не размышляя и не сомневаясь — точь-в-точь так, как сейчас доверяешь мне ты? Думаю, что на свете нет ничего лучше.

— А ты? Ты тоже мне доверяешь?

Я молчу и вглядываюсь в ее лицо, пытаясь заглянуть в ее глаза, скрытые под банданой. Потом она отпускает мои руки и замирает, как в пустоте — может быть, разочарованная тем, что я ей ничего не ответил. Стойкая, независимая, одинокая. И тогда я решаюсь ей открыться:

— Да, и я тоже. И я тоже — в твоей воле. И это прекрасно. 

— Эй, о чем вы там думаете? Вы как будто витаете в облаках… Давайте, возвращайтесь-ка на землю, к нам, радуйтесь! Вы же только что купили дом, который хотели, не так ли?

— Да-да, я просто задумался, на меня накатили приятные воспоминания... Я снова вспоминал те отчаянные слова, которые иногда говорят в порыве чувств. Не знаю почему, но мне пришла в голову нелепая мысль — словно когда-то я уже прожил это мгновение.

— А, ну да, дежавю! Со мной тоже часто такое случается. 

Он берет меня под руку, и мы подходим к окну.

— Смотрите, какое красивое сейчас море.

Я бормочу: «Да», но, честно говоря, не понимаю, что он хочет мне сказать, и почему мы с ним отошли в сторону.

Его зачесанные назад волосы пахнут слишком сильно, и меня от этого запаха мутит. Неужели и я когда-нибудь стану таким же? Неужели и меня будет так же пошатывать? Неужели и у меня будет такая же неровная, неуверенная походка? Неужели и у меня будет так же дрожать рука, как и у него, когда он указывает мне на что-то, чего я еще не знаю?

— Вон, посмотрите-ка туда, раз уж вы уже купили этот дом. Видите эти ступеньки, которые спускаются к морю?

— Вижу.

— Так вот, когда-то давно по ним поднялись. Это немного опасно, потому что иногда люди поднимаются сюда со стороны моря, и вам, если вы решите остаться тут жить,  нужно быть начеку, — говорит он мне с лукавством человека, умолчавшем об этом умышленно.

— Ну так кто поднимался со стороны моря?

— Думаю, какая-то парочка молодых, хотя, может, их было и больше. Они вышибли окно, бродили по дому, все разломали, а потом, в довершение ко всему, даже осквернили мою постель. На ней были следы крови. Либо они принесли в жертву животное, либо женщина оказалась девственницей!

Он говорит это с ухмылкой и оглушительно хохочет, задыхаясь от смеха. А потом продолжает:

— Я нашел мокрые халаты. Они развлекались, даже вытащили из холодильника бутылку и вылили из нее шампанское. И, самое главное, украли драгоценности, серебро и другие ценные вещи на пятьдесят тысяч евро... Хорошо, что я их застраховал!

И он самодовольно смотрит на меня, словно гордясь своей ловкостью.

— Знаете, господин Маринелли, вы бы могли мне этого не говорить. Так, пожалуй, было бы лучше.

— А почему?

Он смотрит на меня с любопытством, удивленный, раздосадованный моими словами и даже слегка расстроенный.

— Потому что вам теперь страшно, да? — уточняет он.

— Нет, потому что вы лжец. И потому, что они пришли не от моря, и потому, что бутылку шампанского они принесли из дома, и потому, что они у вас совершенно ничего не украли, а единственный ущерб, который они, может быть, вам нанесли, — вот это разбитое окно... — Я ему на него показываю. — Около двери.

— Да как вы себе позволяете ставить под сомнение мои слова? Да кто вы такой?

— Я? Никто, просто влюбленный парень. Я проник в этот дом девять с лишним лет назад, выпил немного моего шампанского и занялся любовью с моей девушкой. Но я не вор и ничего у вас не украл. Ах да, я позаимствовал два халата...

И я вспоминаю, как мы с Баби развлекались тем, что выдумывали имена по инициалам, вышитым как раз на тех самых махровых халатах — по «А» и «С». Мы наперегонки выбирали самые замысловатые, пока не остановились на Амарильдо и Сигфриде, а потом бросили халаты на скалы.

— А-а... Так вы знаете правду?

— Да, но только вот в чем дело: ее знаем лишь мы с ней и, самое главное, дом, который вы мне уже продали.

Перевод: О. Р. Щёлокова

Источник