Тут ничего нету

Сюда выводятся комментарии

Сюда выводятся даилоговые окна

About company (eng)
Поиск Карта сайта Обратная связь Зарегистрироваться Войти

Пресса о нас

Пиршества, вино, каннибализм: что «Игра Престолов» позаимствовала у античности

«Игра престолов» породила вокруг себя огромное количество фанатских теорий и научных исследований. Историк Айеле Лушкау в своей книге обратилась к пересечениям между «Игрой престолов» и античностью. Дискурс предлагает прочитать главу из её книги, которая расскажет о том, как пир отражает разделение общества и семьи на отдельные части, сколько блюд на свадьбе допустимо подавать во время неурожайных времен, и какое наказание ждет тех, кто нарушил священные законы гостеприимства.

Пиры и семьи 

«Ели прекрасное мясо и сладким вином утешались»
Гомер «Одиссея»

Мир «Игры Престолов» подвергает нас моральному испытанию. Из-за войны на территории некогда процветавших Семи Королевств люди стали ведомы лишь первобытными потребностями: есть, пить, убивать, а также способами их удовлетворения. Все вышеперечисленное имеет одну основу: эти потребности подразумевают потребление внешних объектов субъектом, а воспринимаются они, прежде всего, телом и органами чувств. Они также важны в формировании и поддержании альянсов: брак и изнасилование характеризуют две стороны победы в войне или, как это часто бывает в мире Вестероса, дают право начать войну. Доступ к провианту является маркером успеха: в мире, где зима длится много лет, сельское хозяйство, как демонстрируют Тиррелы, лежит в основе процветания.

Эта глава посвящена еде, но разбирать мы её будем не как продукт, потребляемый человеком. Мы уделим этому время в конце главы, а сейчас рассмотрим более специфичную функцию еды — празднества и героические пиры. Слово «пир» вызывает в воображении огромные залы, множество гостей и еду, впечатляющую как по качеству, так и по количеству. Но пиры можно проводить и в более скромной обстановке, когда голод является лучшей приправой. Ключевым в этом событии является процесс приема пищи большой группой людей, который предлагает нам поочередно подумать, где проходит пир, с кем и сколько еды достается каждому. Пиры, что подтвердит любая невеста, планирующая свадьбу, олицетворяют подноготную общества: некоторые люди получают лучшую еду за лучшим столом и раньше всех (пока она свежая и горячая), в то время как другие соглашаются — или их заставляют согласиться — на еду похуже и ждут дольше, когда лучшие куски уже достались другим, остыли или протухли. Еду нужно запасать и покупать, что, в свою очередь, также отражает общество: какой продукт и какого качества может позволить себе человек, и наоборот — у кого есть избыток для продажи? Кто охотится, а кто занимается собирательством? Кто ест мясо, кто ест рыбу или хлеб, а кто вообще ничего? Пиры, в особенности когда яства скудны, как это было в Античности и обремененном постоянными войнами Вестеросе, мотивируются политической и экономической ситуацией, а место, в котором он проводится, обладает большим значением. Не то, чтобы эти вопросы были заданы нами, как читателями или исследователями Античности: персонажи «Игры Престолов» на самом деле осознают семантику еды и принятия пищи. 

В прологе к Буре Мечей пир проходил на Драконьем Камне. Для Станниса и его знаменосцев пир был лишь частью их высокого положения в обществе, но для старого мейстера Крессена это был конец тяжелого дня. Немощь и унижение его старых лет, наравне с семейной драмой дома Баратеонов, лежали тяжелым камнем на его душе. Недавно на помощь Крессену в его делах был приставлен новый мейстер Пилос, и Крессен принял это без возражений. Но на этом пиру старик видит, как на его месте сидит Пилос, что заставляет его почувствовать себя еще более униженным, и как Станнис превращается в жестокого правителя, оставляя людей в дураках. Весь пролог для Крессена — это долгий путь от одной башни до другой, путь, который он вынужден преодолеть, чтобы быть близким — а точнее полезным и важным — своему господину. В мире, где все на волоске от смерти, близость является важным компонентом. Утомленный путешествием, Крессен решает поспать перед пиршеством, но просыпает и прибывает в залу уже после начала торжества. Стоя в дверях, он думает: «Они не позвали меня. Его всегда звали на пиршества, сажали рядом с солью, рядом со Станнисом» (БК 22). 

Соль была редчайшим предметом в Античности и Средних веках. В Античности соль использовалась многими способами, главным среди которых была консервация мяса. Образующим фактором величия Рима на протяжении всего существования Римской империи было расположение вдоль Via Salaria, «Соленого пути», который являлся одним из важнейших западных торговых путей, на котором можно было найти наиценнейшие товары. На самом деле Плиний Старший в своей «Естественной истории» говорит, что слово «salarium», в переводе «заработная плата», произошло от слова «sal», соль (Плиний, Естественная история 31). Вестерос, кажется, разделяет ценность соли, так как место рядом с ней означает близость к лорду и высокопоставленным персонам. Конечно, Станнис и его знаменосцы сидят за высоким столом, в то время как рыцари и продавцы сидят за столами пониже, находясь на почтительном расстоянии от центра и сосредоточия власти. Церемония пира занимает лишь небольшую часть главы, но она достаточно хорошо иллюстрирует ситуацию на Драконьем Камне: лорд в центре, окруженный последователями, что смотрят на него снизу вверх. Единственным нарушителем является Мелисандра, и ее присутствие вытесняет старого мейстера так же, как ее религия намеревается испепелить веру в Семерых.

Но этот пир имеет также зловещую сторону, так как Крессен пытается обвинить Мелисандру в том зле, коим она, по его мнению, является. Под ее влиянием мы видим картину того, как Станнис отрекается от того, кем он был раньше, и унижает Крессена, говоря, что тот стал жертвой собственного тщеславия, разделив отравленный кубок с Мелисандрой.

Пиры не только хорошее место, чтобы отравить кого-то. Они также хороши для того, чтобы понять, кому доверять можно, а кому нет. Сам акт приема пищи связан с доверием: люди наиболее уязвимы, когда сидят и их руки заняты, когда их внимание отвлечено напитками и представлениями; более того, оказывается доверие тем людям — они часто даже избегают взора, — которые готовят и подают пищу и сидят поодаль. Как мы можем наблюдать, античная мифология часто затрагивает темы доверия, связанного с пиршествами, от потребления отравленной пищи до убийства ничего не подозревающей жертвы. Именно на пиру — вполне подходящее место — Одиссей наказывает жадных кавалеров его жены, которые до самого конца ничего не подозревают. Пиршество, знание, власть и месть также собрались воедино в мифе об Атрее: царь Микен демонстрирует поразительную изобретательность, сохраняя тем самым свою королевскую власть, — скармливает Фиесту его сыновей. Пиршество выглядит как обычное празднование, как возможность для автора вовлечь читателя в мир роскоши и гротеска. Но на деле это событие показывает положение вещей в обществе, окружает нас множеством людей и интересов, позволяет нам отследить социальные и умственные задачи, которые возникают перед нами в данный момент и на всем жизненном пути.

Пиры не всегда оканчивались трагедиями или в напряженной обстановке; они также несут в себе веселое настроение, становятся историями и порождают связи. Первая книга «Илиады» Гомера кончается двумя диаметрально противоположными сценами пиршеств: на Олимпе боги — все, как одна семья, — оставляют свои обиды, чтобы вкусить пищу на великом пиршестве. Они вместе смеются над Гефестом, что в суматохе прислуживал им (таким образом, что нашему современному взгляду может показаться необыкновенно жестоким). В то время как пирующие боги наслаждаются музыкой их брата Аполлона, ранее в этой книге грекам пришлось принести жертву Аполлону, воспевая хвалу богу с просьбами избавить их от беды. Две сцены приема пищи: на земле и на небесах, — и два абсолютно противоположных настроения среди двух больших семей: греки — потомки Даная — уязвимы и расколоты из-за споров между лидерами касающихся грядущей беды; и боги, бессмертные и гармоничные даже после конфликта Зевса и Геры (которые являются родными братом и сестрой, ровно как мужем и женой). Пример Гомера учит нас искать сравнения и контрасты между различными событиями пиршеств, настроениями, что лежат на поверхности и скрываются в глубине, и многочисленными способами, которыми один эпизод может пролить свет на другой.

Помимо пиршеств как таковых, эта глава также затрагивает семейные отношения и контекст, в котором пища в большинстве своем производится и потребляется. Поводы для предложения и потребления пищи являются также способом продемонстрировать то, какие решения мы принимаем ради семьи и какие чувства испытываем, как было недавно проиллюстрировано в мифе об Атрее и Фиесте. Концепции потребления пищи и семьи не всегда взаимосвязаны: как мы увидим далее, сложные чувства Джона Сноу к его братству не имеют ничего общего с тем, как приготовлено мясо или каково на вкус разбавленное вино. Но демонстрация этих чувств организована — и это было сделать легче и нагляднее — с помощью организованного пира, который требует от его семьи вести себя определенным образом. На пиру в Винтерфелле Джон должен вести себя как бастард, коим он был, что требовало от него другого поведения, отличного от ежедневных взаимодействий с членами семьи, а его вступление в Ночной дозор изменило его отношение к семье еще раз. Старки, в свою очередь, ровно как и Баратеоны с Ланнистерами, должны вести себя более формально и организованно из-за важного случая. Ужин, это подтвердит каждый любитель мыльной оперы, собирает людей вместе и предлагает отличную возможность для начала семейной драмы. А когда дело касается высокопоставленной или королевской семьи, как в случае с протагонистами «Игры Престолов» или почти любого античного мифа, домашняя ссора обязательно перерастает в политический и мировой конфликт.

За рамками приличия

Правильно организованные пиршества открывают многое из того, каким общество видит себя. В Древнем Риме и Афинах, двух обществах организованных в соответствии с идеологией равенства среди определенных классов граждан, общественное потребление пищи принимало немного другой вид, где все (из одного и того же класса) возлегали на ложах, чтобы поесть и попробовать напитки. На симпосии в древних Афинах, например, аристократы участвовали в послеобеденных дискуссиях о политике или философии, в то время как в Риме предвыборные пиршества организовывались не только для развлечения гостей, но также для подкупа голосов до выборов, демонстрации богатства и щедрости. В обоих случаях, дом, в котором проводился званый ужин, был также общественным местом, или, другими словами, местом, где сливки общества демонстрировали свою власть, богатство или влияние на аудиторию.

Античный симпосий характеризовался идеологией самоограничения, то есть основным представлением римской и афинской аристократии о себе. Самоограничение было выражено многими способами, но одним из главных было умеренное потребление вина. Античное вино было намного крепче своего современного аналога, поэтому вино разбавлялось и отмерялось очень тщательно. В центре афинского симпосия находился сосуд для вина (кратер), в котором вино смешивалось с водой и из которого разбавленное вино предлагалось гостям. У каждого симпосия был хозяин или ведущий церемонии, человек, на плечах которого лежала обязанность поддерживать баланс между легкомыслием и формальностью, весельем и серьезностью, что и являлось целью таких событий. Хозяин должен был как задавать тему для обсуждения — часто о философии или о чем-то другом, исходя из последних происшествий в городе, — так и определять, сколько кратеров будет выпито и в какой пропорции будет разбавлено вино. Пить неразбавленное вино считалось выражением дикости и неизбежно вело к печальному концу.

Возможность организованного потребления вина на симпосиях приносила пользу не только участникам (возможность контролировать себя), но также и гражданам (в сохранении достаточного уровня трезвости для участия в разговорах и обмена идеями). Нет никакого сомнения в том, что это был скорее идеал, чем что-то связанное с реальностью. Античная любовная поэзия, специализирующаяся на празднествах и открывающая подноготную общества, зачастую говорит о пьющих женщинах, глазеющих друга на друга через банкетный стол любовниках, пока муж изменницы разговаривает с другими гостями, или о ком-то идущем домой, спотыкающемся после вечернего празднования. Известно, что государственный деятель Цицерон обвинил Марка Антония, его врага и позже любовника египетской королевы Клеопатры, в том, что тот появился и сидел на заседании форума пьяный, да еще и в такой степени, что его вырвало на собственные колени до того, как появились толпа просителей и другие сенаторы. Подобные случаи показывают, что в то время как идеология умеренного потребления вина превалировала, молодые мужчины и женщины, особенно из аристократических семей, наслаждались нарушением социальных конвенций, что не изменилось и по сей день.

Чужеземец, будь то мужчина или женщина, монстр или человек, был созданной в Античности фигурой для иллюстрации неуправляемого пьяного человека. Пьяный человек находится под воздействием бога вина Диониса, который приходит в Грецию из Азии и сводит с ума знатных женщин. Причина не только в моральной слабости, исходящей из плохого воспитания, но также в неспособности удержаться от вина, будучи непривычными к хорошим урожаям, низким пропорциям разведения и к цивилизованному потреблению алкоголя. Например, Циклопа, одноглазого монстра, загнавшего Одиссея и его людей в загон, как овец, и съедавшего четырех из них каждый день, смогли победить только потому, что он пил неразбавленное вино и проспал всю ночь. Римляне разрешали мужьям и отцам наказывать своих жен и дочерей за пьянство, исходя из того, что пьяная женщина с большей вероятностью потеряет контроль над собой и совершит прелюбодеяние — конечно, для этого она и напивалась. Хотя эти примеры сильно отличаются друг от друга, они занимают две позиции в спектре идей, касающихся пьянства. Потребление алкоголя женщинами было неуправляемым, пьяная женщина неоспоримо теряла моральные устои, а мужчины пили для удовольствия и тем самым демонстрировали их способность самоконтроля. Среднее положение занимали персонажи вроде Антонию, опьяненного чужеземными женщинами, Клеопатры, тоже любительницы выпить в королевских масштабах, или, позднее, женщин из императорской семьи, занимавших высокое положение в обществе Рима. Умеренное потребление вина было символом привилегированности: способность напиться без сожаления была главным образом доступна аристократам. Потребляемое в меру вино было символом статуса, вкуса и приятного отдыха. В излишестве вино становилось угрозой для других — тех, кому не посчастливилось оказаться рядом с пьяным человеком.

В мире «Игры Престолов» есть несколько групп, которые антропологи охарактеризовали бы как «другие», исходя из предположения, что «мы» или «похожие на нас» относятся к Семи Королевствам. Есть несколько очевидных проблем: Семь Королевств не похожи друг на друга, и в то время как центральные южные королевства похожи друг на друга, королевства Севера и Дорн на юге «отчуждены» от центрального региона Королевской гавани. На Севере, например, верят в старых богов, в то время как в Дорне не подвергают гонениям инцест. Но в Семи Королевствах хотя бы говорят на одном языке (называемом общим языком), придерживаются системы феодального управления, единой валюты и трона. Однако, за пределами Вестероса находится огромный мир, где люди ведут себя, на взгляд вестеросцев, необычно и изумляюще, и потому этих людей можно отнести к термину «не мы». Мы видим, что «другие» — это плоское и относительное понятие, которое ничего не говорит нам о людях, клейменных этим словом. 

Прежде чем вернуться к вину, сделаем небольшое отступление. Тиреллы из Хайгардена уделяют сельскому хозяйству наибольшее внимание среди Великих Домов, так как живут в рае на земле, характеризующемся красотой и изобилием. Их девиз «Вырастая — крепнем» отлично им подходит. Тиреллы имеют двух заклятых врагов: Мартеллов из Дорна и Грейджоев с Железных островов. Эти два дома не похожи друг на друга. Мартеллы, бесспорно, так же как и Тиреллы, живут в изобилии. Эти дома наслаждаются едой, хорошим вином и погодой, и девиз Мартеллов «Непреклонные, несгибаемые, несдающиеся» выражает ту же идеологию, что и «Вырастая — крепнем». Эти девизы — просто вариации на одну и ту же тему. Грейджои, однако, совсем другие. Они живут на другом конце мира, на каменистом Севере, и населяют негостеприимные и бесплодные острова. Их экономика основана на кораблестроении и пиратстве, в отличие от сельского хозяйства Тиреллов. И девиз Грейджоев утверждает противоположное. «Мы не сеем», провозглашают они всему миру, кроме Старков, которые находятся с ними в тех же отношениях, что и Дорн с Хайгарденом. Для Тиреллов Дорн — конкурент, но Грейджои — абсолютная угроза.

Цивилизованные города Востока представляют собой вариации городов Вестероса, что очень важно, так как они будут являться наукой управления для Дейнерис. «Другие» здесь будут представлены нецивилизованными городами, будь то Одичалые за Стеной или рабовладельцы Вольных городов. Дотракийцы — кочевой народ, живущий в Эссосе, славящийся своей яростью и дикостью в битвах, а также суеверной боязнью моря. Этот страх — единственное, что отделяет их от берегов Вестероса. Но этому суждено измениться, так как Дейнерис Таргариен выходит замуж за их вождя, Кхала Дрого, в обмен на помощь в кампании ее брата Визериса по завоеванию трона. Дотракийцы, созданные по подобию евроазиатских кочевых племен, таких как гунны или монголы, занимаются массовым укрощением лошадей. Так как лошади использовались исключительно в битвах и набегах и были дороги для выращивания, поддержания и тренировок, обладание или укрощение лошади было признаком достатка и статуса. В Риме, например, экиты отличались тем, что держали лошадь за счет государства и представляли собой традиционную римскую кавалерию. Позднее они были заменены на лучше экипированных и тренированных иностранцев, таких как галлы и нумидийцы. В «Илиаде» троянский принц Гектор зовется «укротителем лошадей», а его похороны, как и Кхала Дрого, знаменуют собой конец определенной части войны.

Мы знакомимся с дотракийцами на свадьбе Дейнерис, и видим мы их ее глазами — глазами напуганной вестеросской девушки. Подобно пирам в Вестеросе, эта свадьба разграничивает социальные иерархии: кхал и его невеста сидят за большим глиняным столом, ниже их располагаются важные гости, а остальные дотракийцы еще ниже. Визерис захлебывается желчью, восседая ниже сестры, несмотря на то, что его место считалось почетным. Так же как на пирах и свадьбах в Вестеросе, пище уделяется особое внимание: Дрого и Дейнерис едят первые, что вызывает у Визериса смертельную зависть. Сама Дэни слишком нервничает, чтобы есть, и тактично уклоняется от обильных предложений: «Дымящиеся куски мяса, черные толстые сосиски, кровяные дотракийские пироги, а потом фрукты и отвары сладких трав, тонкие лакомства из кухонь Пентоса…» (ИП 102). Несмотря на важность события, праздничные яства выглядят как немного более необычная версия блюд в таверне. То, что некоторые из них были сделаны в кухнях Пентоса, подчеркивает, что еда была не только сытной, но и знакомой. Здесь читатель понимает, что Дейнерис благородна и воспитанна, в сравнении с человеком, за которого она выходит замуж. Её жених получает совершенно другие впечатления от праздника: «Они обжирались зажаренной на меду и с перцем кониной, напивались до беспамятства перебродившим конским молоком и тонкими винами Иллирио, обменивались грубыми шутками над кострами» (ИП 101).

Вот суть дотракийцев: поедающие конину и пьющие сброженное молоко, напивающиеся чьим-то вином и разбрасывающиеся оскорблениями в адрес друг друга, они не понимают и не могут оценить деликатесы, сервированные на высоких помостах. Они абсолютно чужие: говорят на другом языке, едят мясо без разбора и с легкостью предаются пьяным забавам. Вершиной этого безумия для Дейнерис становятся разврат и воспевание жестокости. Они сношаются прилюдно и под открытым небом, они дерутся друг с другом насмерть из-за малейшей ссоры. Они кажутся ей «зверьми в человечьих обличиях, а не настоящими людьми» (ИП 103).

Вскоре Дейнерис осознает свою ошибку и проникнется любовью к своему новому народу. Но ее первобытный страх перед этими грубыми мужчинами и женщинами, основная черта которых заключается в глубоком единстве с природой, и, в особенности, с лошадьми, сплетается с одним из античных мифов: Кентравромахия или «война с кентавром». История начинается со свадьбы Пирифоя и его невесты Гиподамеи (имя, что означает «правящая лошадьми»). Кентавры, мифические люди, которые были наполовину людьми, наполовину лошадьми, были приглашены на свадьбу, но вскоре опъянели и начали буйствовать. 

Кентавр и Лапит

Некоторые версии этой истории объясняют поведение кентавров, созданий дикой природы, тем, что они не привыкли к вину и были не способны управлять собой под его влиянием. Какой бы ни была причина, кентавры сорвали свадьбу и попытались похитить и изнасиловать невесту. Битва закончилась тем, что Тесей, легендарный правитель Афин, помогает победить кентавров и спасти Гипподамею. Вмешательство Тесея означало, что жители Афин воспринимали мифы как свою собственную историю, даже несмотря на то что Лапиты жили, если верить мифам, в Северо-Западной Греции. Битва с кентаврами была одной из описанных в афинском Парфеноне. Каждая из четырех описанных битв — против титанов, амазонок, кентавров и Троянская война — символизировала победу цивилизованной Греции, ведомой идеологией эстетики, политики и самоконтроля над необычными, опасными и чрезмерными «другими». Для греков, ровно как для римлян и для людей Вестероса, «другие» всегда живут за далекими морями и по направлению на Восток.

Пиры и казни

В противовес сдержанности в политическом и идеологическом спектре стояла тирания — понятие, современное представление о котором стало иным. Двумя главными признаками, определяющими тиранию в Античности, были беззаконие и самодержавие, и они никогда не существовали вместе. Тираны не всегда олицетворяли зло или плохое правление, даже если они пришли к власти через государственный переворот или были самопровозглашенными. Император Октавиан Август, например, один из самых компетентных управленцев Античности, технически считается тираном. Он получил власть после гражданской войны и управлял Римом в той или иной степени незаконно. Его долгое и успешное правление наравне с его железный-кулак-в-шелковой-перчатке стилем управления значили, что лишь немногие называли его тираном после смерти и еще меньше людей сказали ему это в лицо. Хотя некоторые писатели замечали, что лишь после смерти его многочисленных оппонентов Август начал демонстрировать сдержанность вкупе с грамотным управлением. Другим повезло меньше, и тиран в Риме стал олицетворением того, кто возжелал править, то есть, лишить граждан Рима их свободы. Это расплывчатое определение означало, что практически любой политический лидер мог быть назван тираном. Греки с римлянами не жалели речей — ни одна из них не была лестной, — чтобы рассказать о несдержанности и неудачах тирании. Для читателя или зрителя «Игры Престолов» все это должно быть знакомо: тиран не может демонстрировать сдержанность — он распутничает, он прелюбодействует, он порождает случаи инцеста; он унижает молодых и хорошо воспитанных юношей; он жесток и непочтителен, не обращает внимания на справедливость, порядок или сострадание; и, наконец, он капризен, жаждет убийств и готов предать даже собственную семью. Этот персонаж был известен в народе склонностью к странной жестокости — император Домициан в детстве якобы любил ловить мух и отрывать их ноги одна за другой — к обжорству и пьянству с вытекающими отсюда варварством и недостатком самоконтроля, о которых уже говорилось выше. Эти черты были ужасны в мужчинах и становились еще ужаснее в женщинах. Египетскую царицу Клеопатру, жену Цезаря и любовницу Марка Антония, ненавидели в Риме. В особенности ее не терпел Август, который видел в ней прямую угрозу его праву на трон и стабильности империи. Со временем он объявил войну ей и ее соправителю, незаконнорожденному сыну Цезаря. Август описывал Клеопатру как сумасшедшую, подлую, окруженную евнухами, поклоняющуюся богам-монстрам и, самое главное, пропитанную вином женщину — во всем, за исключением богов-монстров, она похожа на Серсею Ланнистер, чья зависимость от вина растет, когда она становится королевой-регентом (что делает ее похожей на мужа и бывшего короля, которого она так ненавидела).

Пиры стали отличным местом для описания тирании по двум причинам. Во-первых, еду легко постичь и понять. Считается дурным тоном есть слишком много или разбрасываться едой, когда другие люди голодают, и тот, кто не следует этим правилам, считается недочеловеком. Возможно, самый богатый пир в «Игре Престолов» был на свадьбе Джоффри Баратеона и Маргери Тирелл — событие, которое было названо фанатами Пурпурной свадьбой по аналогии с Красной свадьбой, к которой мы вернемся позже. Пурпурная свадьба выделяется своим королевским изообилием. В то время как множество людей в Королевской гавани находятся на краю голодной смерти, на пиру подают 77 блюд: грибы, выпечка, форель, пряные крабы, рубленая баранина, рыбные пироги, куропатки, лебеди, кровянки и кульминационный свадебный пирог, который жених и невеста должны надломить вместе, выпуская голубей — символ жизни, — что были внутри него. Это блюдо напрямую позаимствовали из Римского меню. И это только те блюда, о которых нам довелось услышать, остальное затерялось в веселом для Джоффри споре с его дядей и последовавшем отравлении.

Тирион Ланнистер, которому не повезло быть ответственным за организацию свадьбы, тратит много времени, пытаясь снизить расходы на развлечения, но его попытки ни к чему не приводят. Он отчетливо понимает это, как и различие между тем, что люди видят со стороны и что действительно происходит в королевской семье, до которой чернь не допускалась. Когда король и его новая королева покидают септу, люди радуются за них, в особенности за Маргери, за чей счет кормился город:

«И щедрость Хайгардена пришла с ней, устилая розами путь с юга» (БМ 812). К десятой — а может, и больше — смене блюд Тирион прекрасно понимает, что излишества на пиру прямо противоположны ситуации в городе: «Семьдесят семь блюд, в то время как в этом городе дети умирают, а мужчины готовы убить за кусок хлеба. Они бы не проявили и половины той любви к Тиреллам, если бы увидели нас сейчас» (БМ 818). Тиреллы вполне могут укрыться за излишествами на свадьбе и миловидностью невесты. Причина, по которой люди могут поднять восстание, заключается в непопулярности Джоффри среди народа, который стал беспрецедентным тираном: дитя инцеста, испорченный и жестокий, тщеславный и капризный. И конечно же, Пурпурная свадьба интересным образом включает в себя огромное количество еды, вина и серию публичных унижений, продемонстрированных Джоффри, в основном направленных на Тириона: рыцарский турнир карликов, во время которого Джоффри требует от дяди поучаствовать в турнире верхом на свинье. Когда тот отказывается, Джоффри делает Тириона своим чашечником — роль, которая в греческой мифологии предоставлялась красивым мальчикам, а на исторических симпозиумах — молодым рабам.

Зевс и Ганимед

Свадьба превращается в извращенного вида античный симпозиум, с тираническими замашками короля и уродством, тогда как симпозиумы в античности символизировали равенство, управляемость и красоту.

Римский сатирик Ювенал, живший в I веке н.э. и писавший то, что сегодня мы бы назвали (хоть и очень ксенофобными и женоненавистническими) стэндапами, использовал то же сочетание пищи и культуры королевского двора, чтобы критиковать тиранию. Его четвертая сатира говорит о том, как во времена Домициана, который прославился жестокостью и самодержавием, в итальянском озере поймали огромного адриатического палтуса «полного лености и жира после долгой спячки». Никто не собирается покупать рыбу, потому что шпионы императора повсюду и очевидно, что нечто настолько большое и настолько хорошее должно принадлежать только императору. Рыбак послушно едет в Рим, где невероятно огромная рыбина впечатляет каждого встречного. Наконец, рыбина с лестью представлена императору («Рыба сама хотела, чтобы ее поймали!» — говорит рыбак), и император счастлив. Но возникают проблемы. Несмотря на невероятную римскую роскошь, нет ни одного блюда, которое было бы достаточно большим для приготовления этой рыбы. И вот созывают Сенат, сенаторы приходят на совет, задаваясь вопросом: какая катастрофа могла стать причиной столь редкого созыва — война с другим государством, возможно? Но все, что желает обсудить император, это лишь вопрос о том, каким образом лучше всего приготовить рыбину («Нам же не хочется ее резать, правда?» — произносит устрашающий тиран, а у сенаторов, которые привыкли не иметь собственного мнения, чтобы дожить до старости, душа ушла в пятки). Вдруг один из них, известный гурман, который по вкусу может определить, где была выловлена устрица, делает шаг вперед: лучше всего запечь ее в глубоком блюде, а гончары могли бы сделать такое блюдо. На том собрание и кончается, и Ювенал восклицает: «Если бы только он [имеется в виду Домициан] посвящал все свое время подобным пустословиям». Если бы Домициан тратил свое время на более серьезные проблемы, Сенат рассуждал бы о них, вместо того, чтобы протирать штаны.

В сатире еда тоже символизирует общество. Поскольку император возглавляет государство, то, что он потребляет, также представляет ресурсы, которые он получает от своего государства. Император в сатире  приобретает огромную рыбину, и важны как сама рыба, так и ее размеры. В Риме рыба была как признаком роскоши (ее использовали как домашнее животное в специальных прудах, она была свидетельством особо распущенного образа жизни), так и обычным продуктом потребления; из многочисленных античных римских поэм мы можем перечислить огромное разнообразие морепродуктов и видов рыбы на столах римлян. (Герои Гомера, между прочим, никогда не ели рыбу и питались в большей или меньшей степени в основном жареной говядиной и ягнятиной.) Император Вителлий, известный своим обжорством, любил блюдо под названием «Щит Минервы». Оно было сделано из различных видов мяса и рыбы со всех уголков империи и представляло могущество Рима — а Рим был в буквальном смысле устрицей Римской империи.

Но в сатире Ювенала Домициан не ест разные сорта рыбы, он ест только огромного палтуса, и на самом деле даже не ест, а только советуется, как его приготовить. Он только спрашивает, нужно ли его резать. Что из себя представляет император Домициан? Это человек, который забирает себе все лучшее, что может предложить империя, не предлагая чего-либо взамен. Его советники говорят ему, что создание блюда для такой рыбы может возродить гончарное дело, но Домициан соглашается не по экономическим причинам — он просто не хочет разрезать свое новое приобретение, и он уж точно не хочет им делиться. Рыба — просто пустая трата времени для Сената, пример несдержанности, которая портит все, даже когда император пытается разделить «бремя» правления. Роберт Баратеон делает абсолютно то же самое с Недом Старком, когда они наконец добираются до Королевской гавани, организовывая турнир в честь Десницы. Турнир означает огромные расходы, которых корона не может себе позволить и которых не желает сам Нед. И это, конечно, лишь одна сторона прочтения; кажется, что император втайне хочет разрезать эту гигантскую рыбу, если рассматривать его как человека, который в детстве отрывал ноги мухам. И если так, любовь Домициана к жестокости схожа с Джоффри: тот ликующе разрубает одну из четырех оставшихся копий книги «Жизни Четырех Королей», которую в начале свадьбы подарил ему дядя, и с таким же ликованием наслаждается срубленной головой Неда Старка. 

Лушкау А. Валар Моргулис: Античный мир «Игры престолов» [пер. с англ. А. В. Козырева]. — М. : РИПОЛ классик, 2018. — 352 с. 

Текст главы незначительно отредактирован для удобства чтения, исправлены некоторые стилистические ошибки.

Источник