Тут ничего нету

Сюда выводятся комментарии

Сюда выводятся даилоговые окна

About company (eng)
Поиск Карта сайта Обратная связь Зарегистрироваться Войти

Пресса о нас

«Русские беседы» Андрея Тесли: новые разговоры с любимыми собеседниками

Тесля А. А. (2018). Русские беседы: лица и ситуации. м.: Рипол классик. 512 с. isbn 978-5- 386-10404-7 

Мария Марей

Кандидат философских наук, ответственный секретарь журнала «Философия. Журнал Высшей школы экономики» Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» Адрес: ул. Мясницкая, д. 20, г. Москва, Российская Федерация 101000 E-mail: mdyurlova@hse.ru

Сборник «Русские беседы: лица и ситуации» — это очередной плод продуктивного сотрудничества ранее хабаровского, а ныне калининградского историка и фило- софа Андрея Александровича Тесли и издательства «РИПОЛ классик». Ранее это издательство уже выпустило несколько книг в сериях «Перекрестья русской мыс- ли» и «Вехи», идейным вдохновителем которых также был А. А. Тесля, помимо прочего, написавший к каждому вышедшему тому внушительную вступительную статью. В предисловии к одному из сборников он отметил, что в планах издатель- ства выпускать избранные тексты русских и российских (по подданству, а не по самоидентификации) авторов: «философов, историков и публицистов, имеющих определяющее значение для выработки языка, понятий и формирования суще- ствующих по сей день образов, посредством которых мы осмысляем и представ- ляем себе Россию/Российскую империю и ее место в мире»1. Таким образом, одной из задач этих проектов становится преодоление стереотипного восприятия как хорошо известных широкой общественности интеллектуалов XIX — начала ХХ века, так и тех, кого мы сейчас знаем гораздо хуже, чьи имена знакомы в основном специалистам по истории общественной мысли.

Сборник «Русские беседы», представляющий собой серию очерков, заметок и рецензий, продолжает эту задумку. Собранные здесь тексты уже были опубли- кованы ранее, однако сейчас, под одной обложкой, они представляют собой лю- бопытную мозаику: в каждом из них внимание автора обращено к одному или нескольким персонажам, и общий контекст эпохи очерчивается исходя из их воз- зрений, интеллектуальной эволюции, общественного положения и т.д. Движе- ние мысли автора идет от конкретного, от человека — в попытке показать, что «общее», «очевидное», «исторический контекст эпохи» для этих персонажей могли не совпадать. В предисловии Тесля проговаривает важную для понимания общей концепции сборника идею: «Даже если ограничиваться лишь сферой интеллекту- альной истории, русский XIX век никак не может быть сведен без невосполнимых потерь к одной или даже нескольким четко прочерченным линиям развития [вы- делено нами. — М. М.]. Они существуют, разумеется, и хорошо известны (напри- мер, когда речь заходит о переходе «от романтизма к реализму» или от дворян- ской к разночинской культуре), но это движение неравномерно и, что важнее, не едино для разных групп и сообществ. Так, ориентируясь на литературные петер- бургские образцы 1840-х, не получится представить себе эстетические воззрения харьковчан тех же лет: они живут в другом времени, но дело не только в отстава- нии — ведь при этом они сами знают об этой рассинхронизации и, следовательно, переживание ими «современности» включает и подобное знание. В других случа- ях, напротив, взгляды, вырастающие из дискуссий, давно вроде бы «пережитых» и «изжитых» в центре, возвращающиеся в него, оказываются новыми, производят неожиданные последствия — уже в силу того, что контекст, из которого воззрения вышли, и контекст, в который они попали, принципиально различны» (с. 5–6).

Эта серия очерков, не претендуя на последовательное изложение русской ин- теллектуальной истории XIX — начала ХХ века, дает возможность подробно по- говорить о тех сюжетах, которые часто или остаются на периферии привычного говорения о значимых для той эпохи сюжетах, или трактуются исходя из «офици- альной версии» русской истории.

Тесля предлагает вспомнить об эволюции или, напротив, неизменности взгля- дов П. Я. Чаадаева, об истории публикации первого «Философического письма к даме» и реакции на него людей из близкого круга знакомых автора и официаль- ных лиц; об идейной схожести и несхожести тех, кого называли «русскими кон- серваторами», и о том, почему К. П. Победоносцев — тоже консерватор, но совсем иного толка, чем, например, славянофилы; об издательской деятельности и про- екте истории русского народа Н. А. Полевого; о замечательных представителях славянофильского и близкого к ним круга; о земской работе Д. Н. Шипова, ко- торая была для него наилучшим воплощением его политических идей. Эти люди и их собеседники часто и много говорят «своим голосом», когда автор цитирует их письма, дневники, воспоминания и публицистику.

Все это позволяет показать, с одной стороны, их уникальность, значимость и необычность, бережно выделяемую автором, а с другой стороны, их типич- ность, связь со своим временем, эпохой, средой, обусловленность воспитанием, образованием, сословной принадлежностью, служебным положением, личными и семейными связями — словом, всем тем, что формировало и составляло значи- мую часть личности образованного человека XIX и начала ХХ века. Описывая это время, можно говорить о дворянской культуре и о разночинстве, о кружках — ли- тературных или политических, — о народовольцах и революционерах, о славяно- филах и западниках, о земском движении, о Великих реформах, об этосе профессионального чиновничества и т. д. Однако если отказаться на время от повторения привычных характеристик (в общем-то, верных, однако несколько стершихся от долгого употребления), вполне ожидаемо окажется, что за общественными дви- жениями, нарождающимися политическими партиями, знакомыми из учебников по русской истории, литературе и философии событиями, которые кажутся на- столько известными, что излишне пересказывать их еще раз, можно попытаться увидеть людей — настоящих, живых, — а не затертые бесконечными повторения- ми биографии.

Задачу сборника Тесля видит именно в этом: показать возможность смены оп- тики при взгляде на давно и хорошо знакомых персонажей, но, кроме того, и в том, чтобы за первым рядом известных и блестящих интеллектуалов найти тех, кто не менее интересен, кто не меньше видел и понимал о своем времени, но почему-то остался незаслуженно забыт или раз за разом оставался вне фокуса пристального внимания исследователей, получая место лишь в примечаниях, указателях имен и среди перечисленных по необходимости членов семьи или участников земского собрания.

Умение показать этих самых людей, приблизить их к нам (или нас к ним), дать возможность рассмотреть детали, несомненно, является сильной стороной кни- ги. И очерковость, фрагментарность изложения, на которую сетует автор в пре- дисловии, здесь скорее достоинство — если не ждать от этого сборника цельного, единого повествования.

Само заглавие — «Русские беседы» — отсылает к славянофильскому периоди- ческому изданию, выходившему в Москве с 1856 по 1860 год. Это не продолжение славянофильских диспутов, но отчасти беседа о самом славянофильстве: о «лицах и ситуациях», о тех «положительно прекрасных русских людях» (с. 254), о которых Тесля написал уже две книги и множество статей. Споры тех лет давно утрати- ли остроту и актуальность, однако сами персонажи остаются интересными. И не только своими идеями, политической и общественной значимостью, «местом в истории», но и сами по себе, ведь памятование не обязано быть утилитарным, а память о прошлом не едина и не обязательно дает одну-единственную, «правиль- ную» историю».

Память, памятование, история (семейная и частная, народов и государств), забвение, сложное сочетание нарративов, несводимость исторических описаний и бытописаний друг к другу — эти темы также постоянно звучат в текстах. Во вве- дении Тесля не пишет о том, почему эти темы так значимы для него лично, огра- ничиваясь следующим теоретическим пассажем: «Множественность памятей не составляет проблемы, например, для традиционного или раннемодерного евро- пейского общества, поскольку это память разных групп и сообществ, в том числе и тех, к которым принадлежит индивид (единство его памяти утверждается в до- вольно ограниченном объеме — требуемом исповедью, где выстраивается «лич- ность» и возникает отграничение «интимного» от «частного», как противостоя- щего «публичному»)... «Большие нарративы» не столько конкурируют, сколько сосуществуют друг с другом — формируемые духовенством (в виде непрерывно- сти священной истории, переходящей в историю церкви, чтобы завершиться апо- калипсисом) и светской администрацией (выстраивающей последовательность по образцу галереи, как это впервые подробно рассмотрел Арьес: последователь- ность персон, портретов, каталога и биографий образует цепь «мест памяти», ко- торая затем перейдет, например, от «Царского титулярника» к суворинским и сы- тинским брошюрам). Однако между ними редок конфликт — уже в силу того, что каждая из этих «памятей» принадлежит своему сообществу и «припоминается» применительно к нему» (с. 11-12). Однако если история в представлении автора — это «сознающее себя искусство памяти» (с. 13), то каждый текст сборника снова и снова обращает нас к истории и историям тех, кто писал о России, ее прошлом, будущем, и тех, в чьих руках было это будущее:

к историософии Чаадаева, интересную трактовку которой предлагает автор, представляя Петра Яковлевича как рано сформировавшегося мыслителя, ранние и зрелые теоретические построения которого только внешне противоречат друг другу;

к размышлениям о русской истории, прошлом и будущем России у консервато- ров разного толка, к тому, как они мыслили себя «русскими», «православными», к их национальным проектам;

к славянофилам Ю. Ф. Самарину и Д. Н. Шипову, практическая деятельность (одного в деле подготовки и реализации крестьянской реформы 1861 года, другого в Московской губернской земской управе), которых была, может быть, даже более значима, чем то, что они писали;

к «дамскому кругу» славянофильства, который, несмотря на свою непублич- ную роль, был очень значим для выстраивания сети контактов и влияний при дво- ре, к семейным связям, которые зачастую оказывались ключевыми для вхождения в этот круг — в гораздо большей степени, чем, например, идейная близость;

к политическим взглядам К. П. Победоносцева, которые, в изложении автора, оказываются не такими банально-реакционными, какими их часто представля- ют, — а сам он оказывается интереснейшим персонажем, наблюдателем, после- довательным консерватором, действия и взгляды которого выглядели парадок- сальными именно в силу последовательного, доведенного до логического предела консерватизма;

и ко многим другим сюжетам, которые сложно, да и не очень осмысленно пере- сказывать.

В отзыве, приведенном на обложке книги, Святослав Каспэ, один из рецензен- тов книги, написал, что «это травелог — хроника личных странствий автора сре- ди античных руин и записи разговоров (собственно, бесед) со встреченными им тенями». Вероятно, это так, и личное, субъективное отношение автора к его пер- сонажам очень чувствуется — и, возможно, именно им он руководствовался при выборе текстов, которые вошли в сборник.

Однако здесь нам кажется уместным обратиться еще и к словам одного из уже упоминавшихся персонажей книги — Ю. Ф. Самарина, — который, отвечая на упрек И. С. Аксакова в том, что он занят делом, несоразмерным его силам и даро- ванию (мелочами городского управления, обучению грамоте крестьянских детей и т. д.), писал: «Странно мне, что ты, в один голос с другими, повторяешь мне вся- кий вздор вроде того, что уж теперь довольно, дело сделано, что это все пустяки и мелочь, что другие не хуже меня доделают что нужно, что я могу делать другое, лучшее и т.д. Убедись ты в одном: дело только тогда идет хорошо, когда тот, кто к нему приставлен, по своей подготовке и по своим способностям стоит несколько выше своего призвания. Только при этом условии можно вести дело к лучшему и поднимать всю свою обстановку» (с. 224). В этом сборнике собраны очерки о лю- дях, для которых понятия долга и призвания — не пустые слова, которые умели видеть в повседневном не только рутину, а в быте — скуку, которые понимали важность исполнения своих обязанностей, даже если обстоятельства требуют за- ниматься мелкой и внешне не очень значимой работой, результаты которой (опять же для внешнего наблюдателя) малы или незначительны. Практически каждый из этих персонажей — «положительно прекрасный русский человек», кроме того, от- лично владеющий словом. С такими и побеседовать приятно. Пусть и заочно.

“Russian Talks” by Andrey Teslya: New Talk with Favorite Companions

Maria Marey
PhD in philosophy, executive secretary of Philosophy: Journal of Higher School of Economics Address: Myasnitskaya str., 20, Moscow, Russian Federation 101000
E-mail: mdyurlova@hse.ru

Book review: Andrei Teslya. Russian Talks: Faces and Situations (Moscow: RIPOL klassik, 2018). 

Источник


Автор: Мария Марей