Тут ничего нету

Сюда выводятся комментарии

Сюда выводятся даилоговые окна

About company (eng)
Поиск Карта сайта Обратная связь Зарегистрироваться Войти

Пресса о нас

Олег Нестеров: «Небесный Стокгольм никогда не заменит Небесный Иерусалим»

«Небесный Стокгольм» – условное обозначение «социализма с человеческим лицом», некий рай на Земле, каким его представляла советская интеллигенция в шестидесятые и в более поздние годы прошлого века. Олег Нестеров – лидер культовой рок-группы «Мегаполис», музыкант, продюсер, писатель, свой новый роман «Небесный Стокгольм» он посвятил романтическим мечтам и надеждам молодежи шестидесятых. Надеждам радужным, но напрочь разбитым.

– Почему Вы решили написать о советских шестидесятых годах не документальное, а художественное произведение с изрядной долей вымысла?

– Вы знаете, не художник выбирает тему, а тема выбирает художника. Поэтому художник, как правило, поставлен в безвыходное положение. В него однажды «ударяет молния», и либо он воплощает это «послание», либо упускает возможность. Поэтому я ничего не выбирал, ничего не придумывал. У меня как-то сразу, сама по себе, возникла эта абсолютно дурацкая идея про анекдотчиков. Расшифровывая этот замысел, идя по его следу, я и написал этот роман. Работа над книгой мне напомнила раскопки археолога Генриха Шлимана – однажды он нашел черепок, начал копать и выкопал целый город.

– Вообще, история с подразделением КГБ, занимающимся созданием веселых политических анекдотов, – это некий атрибут позитивной антиутопии. Антиутопия это – негативный жанр, а у Вас она – позитивна. «Небесный Стокгольм» – такой «Оруэлл наоборот». Из каких источников Вы почерпнули сведения об этом странном отделе службы государственной безопасности?

– Вы знаете, ведь это все витает в воздухе. Любой человек рано или поздно задает себе вопрос: кто сочиняет анекдоты? Я видел живых космонавтов, легендарных балерин, встречал разных людей, потому знаю представителей довольно редких профессий. Но при этом я не знаю ни одного человека, который бы сочинил хоть один смешной анекдот. Кто автор серии про Штирлица? Кто автор серии про чукчу? Кто придумал Вовочку? Вообще, по какому принципу анекдоты возникают? Почему они живут? Эти вопросы и рождают предположение – у анекдота должен быть автор! Создатель любого успешного проекта рано или поздно находится, проявляется. У него берут интервью. Его имя становится известным. С авторами анекдотов этого не произошло. И я думаю, что не произойдет никогда. Но первое предположение, которое приходит в голову, когда мы пытаемся «нащупать» авторство анекдотов, можно сформулировать так: «Анекдоты создавали специальные люди в специальном отделе могущественной организации». И этому имеется немало подтверждений.

– А сейчас, по всей видимости, люди рассказывают гораздо меньше анекдотов, чем в шестидесятые. С чем это связано? Правда, появились так называемые «мемы» в Интернете. Но это уже к анекдотам отношения не имеет. Анекдоты уходят из жизни, пропадают. Мы что, утрачиваем чувство юмора?

– Питательная среда анекдотов – большие компании – сохранились. И массового стукачества сейчас нет. Но для рождения и распространения анекдотов важны единые каналы коммуникации. Когда-то у нас было одно телевидение, одно радио; в кинотеатрах шли одни и те же кинофильмы, следовательно, весь народ был настроен на получение общей, знакомой всем информации. Любая шутка легко считывалась, и миллионы людей знали, о чем идет речь в анекдотах. Но теперь-то у нас по пятьдесят спутниковых программ, и в Интернете – море разливное информации. Все это очень усложняет анекдототворение. Люди говорят на разных языках, слушают разные программы, смотрят разные передачи, читают разные книги. Кроме того, если анекдотов сейчас стало меньше, значит, общество видит в них меньший смысл. Ведь то, что должно вкладываться в анекдот, можно прочитать в Интернете, посмотреть на разных оппозиционных ресурсах. Теперь уже нет смысла хитроумно запаковывать информацию в анекдот.

– В чем заключается уникальность шестидесятых годов прошлого века, на фоне которых разворачивается действие романа «Небесный Стокгольм»?

– Это было время, когда у нас все получалось. Причем получалось в любой области – и в освоении космоса, и в битве за шахматную корону. И в науке, и в футболе – везде. Тогда физики «перекрестно опыляли лириков», и наоборот. В 1960-е в стране возник такой новый дух, такая новая сила, которую почувствовал даже узник тюрьмы Шпандау Альберт Шпеер, осужденный нюрнбергскими судьями на 20 лет заключения. К его удивлению, в начале шестидесятых в тюрьме вдруг поменялась русская охрана: он стал сталкиваться с солдатами и офицерами, с которыми можно было говорить о театральных постановках и даже обсуждать книгу Василия Дудинцева «Не хлебом единым». То есть человек даже в немецкой тюрьме, за пятью замками, ощутил значительные перемены, происходящие в СССР. Поэтому изучать время, «когда все получалось», мне кажется наиболее ценным сейчас, когда мы живем во времена, не отличающиеся особенными успехами. Изучать эту короткую вегетарианскую эпоху, изучать с разных позиций, считаю полезным и вдохновляющим в первую очередь для молодых людей.

– Шестидесятые, действительно, потрясающая эпоха. Но, тем не менее, Вы вышли на большую сцену в Перестройку. А это было не менее бурное и интересное время. Ведь столько уникальных музыкальных групп появилось и на московской сцене, и на питерской. А не хотелось ли Вам написать роман о восьмидесятых?

– В перспективе у меня есть задумка написать роман, который «начнется» где-то в начале 1990-х годов, а закончится в начале 2000-х. Во многом это будет автобиографический роман, так как львиная доля событий, которые в нем будут описаны, происходили в реальном мире. Хотя, в общем, я собираюсь написать не автобиографию, а роман с главным героем, отдаленно напоминающим меня. Но герои того времени узнают себя в моих прописанных персонажах.

– Недавно состоялась премьера Вашего нового спектакля «Свобода № 7». Я так понимаю, что тематически этот театрализованный концерт затрагивает историю Третьего рейха. Роман «Небесный Стокгольмом» об оттепели. Какие авторы для вас символизируют эти эпохи? Недавно от нас ушел Евгений Александрович Евтушенко. Фактически он был живым символом того времени. Какие еще авторы, по Вашему мнению, являются символами этих эпох в нашей стране и в Германии?

– Я считаю фигуру Евгения Евтушенко – одной из краеугольных в контексте тех лет. О нем очень метко написали в своем эссе о шестидесятых Петр Вайль и Александр Генис: «Хрущев являлся поэтом эпохи, Евтушенко был летописцем эпохи». Как отпечатки лап динозавров или каких-то доисторических растений, в его стихах проявляются «отпечатки» того времени. И эти свидетельства крайне важны для потомков. Иное дело, когда Евгений Евтушенко отходил от своей удивительной лирики и писал о конкретных событиях, писал прямолинейно о времени, тогда в его стихах находилось все меньше места поэзии. Чем больше он отражал время и эпоху, служил летописцем, тем меньше он был поэтом. Что касается моих любимых авторов, если говорить о литературе шестидесятых, то это в первую очередь, конечно, Василий Аксёнов. Чуть позже – Юрий Трифонов. Но это уже – семидесятые годы. Аксёнов и Трифонов – это мои, в общем, самые близкие люди и духовные собеседники. Теперь о литературе Германии и Третьего рейха. Здесь для меня, конечно, в первую очередь, важен «Жестяной барабан» Гюнтера Грасса. Моим «сердечным» писателем является Эрих Мария Ремарк. Его произведения «по касательной» входят в это страшное время, но, тем не менее, это тоже – немецкая литература.

– В Вашем романе эпизодически присутствует один выдающийся русский писатель, которого сегодня незаслуженно редко вспоминают, но он, тем не менее, тоже символ оттепели – Фридрих Горенштейн. Что Вы думаете о его парадоксальном «выпадении» из контекста «шестидесятников»?

– Фридрих Горенштейн, конечно, важен своей бескомпромиссностью и своим талантом. Он – очень большой писатель и маститый сценарист, драматург. Целый ряд произведений, которые сегодня считаются киноклассикой, – во многом дело рук Горенштейна: он служил литературным рабом и у Андрона Кончаловского, и у Андрея Тарковского. Его имя не стояло в титрах даже в виде псевдонима. Его как бы вообще не существовало. Поэтому о нем мало кто знает. Ну, плюс характер, конечно. Ему трудно было с кем-либо ужиться. К сожалению, Фридрих Горенштейн пока еще не занял того места, которое заслуживает. Я думаю, это все равно произойдет. Вот, в этом году отмечается юбилей Геннадия ШпаликоваНадеюсь, что в сентябре в стране скажут хотя бы несколько слов о Шпаликове, что поможет молодому поколению понять и ощутить значение этого режиссера и поэта, почувствовать интерес к его творчеству. Понимаете, так в малых дозах, через какие-то юбилеи, сериалы, другие события, иногда достаточно комичные, все настоящее «впрыгивает» в наш культурный слой, которым наши потомки буду гордиться.

– Ваша книга «Небесный Стокгольм» свидетельствует о времени «движухи»: новая техника, новая музыка, новые фильмы и разговоры, разговоры, разговоры… Кстати, разговорами роман сильно напоминает фильм Марлена Хуциева «Застава Ильича». А вот нынешнее время имеет какое-то подобие энергетики «движухи» шестидесятых?

– Я думаю, безусловно, – да. Это, в первую очередь связано с цифровой революцией. Недавно кончилось царство обязательных форматов, завершились монополии телеканалов и радиостанций, диктатура редакторов, и теперь, собственно, начинается эра огромного количества каналов донесения и великой битвы за контент. Молодым, конечно, в данной ситуации воля вольная – и в музыке, и в кино, и в литературе… Талантливый художник сейчас имеет значительно больше шансов проявить себя и быть услышанным. С начала десятых началась, как я ее называю, «Эра Новых Любителей». Все три слова с большой буквы. Причем «любителей» не от слова «непрофессионал», а от слова «любить». То есть вдруг, в силу ряда причин – технологических, географических, финансовых, молодой человек теперь имеет возможность реализовать себя на уровне самой главной идеи, которая питает его на данном отрезке жизни. Он может поработать «вахтово», чтобы зарабатывать себе на хлеб в каком-нибудь месте, а потом использовать заработанные средства и свободное время, чтобы делать самое важное в своей жизни. У меня есть знакомые финансовые аналитики, которые давно уже живут как нефтяники в Сибири: полгода они консультируют своих клиентов, полгода занимаются САМЫМ ДЛЯ СЕБЯ ВАЖНЫМ. Никогда раннее, мне кажется, такой ситуации не было, а сейчас она «валяется под ногами, и ее с легкостью можно брать». Это – первое, что бросается в глаза и что сильно отличает наше время от эпохи нулевых.

Знаете, шестидесятые останутся в памяти, а семидесятые растворятся. По крайней мере, наши, советские семидесятые. Это было такое очень вялое время. Со знаком минус. Так и двухтысячные никогда не останутся в истории, а останутся девяностые. Я думаю, десятые имеют шанс влиться в этот важный исторический контекст и станут действительно десятыми, неким временем, когда что-то важное решалось и решилось.

– Я имею в виду творческую активность, энергетику шестидесятых. Нашему времени присуще что-нибудь подобное? Энергетика созидания, общения, открытий, творчества… То, что в Вашем романе «Небесный Стокгольм» довольно четко обозначилось.

– Этому креативному процессу не может противостоять в принципе ничего. Как бы не было регламентировано наше жизненное пространство, политически, экономически, все равно диву даешься, сколько вокруг интересных проектов, интересных людей, которые умудряются эти проекты воплощать не благодаря, а вопреки. И в этом есть настоящая правда.

– К романтическим героям романа, мечтающим о «Небесном Стокгольме», Вы все-таки относитесь с иронией, с сожалением или с симпатией?

– Ну, конечно, с симпатией. И с большой любовью. В общем, я стоял на таком перепутье, и больше всего меня волновала судьба моего главного героя – Пети, молодого сотрудника из структуры сочинителей политических анекдотов. Я понимаю, что в серые семидесятые ему придется тяжеловато. Какая уж тут ирония? Главный герой остается на пустой троллейбусной остановке один в ожидании троллейбуса с двумя банками компота и банкой огурцов. А впереди уже проступают семидесятые во всей своей «красе». И мой герой остается один на один со своей судьбой. Он смотрит в троллейбусное окно и видит лишь снег и свое отражение. Смысл этой картины заключается в следующем: все самое важное происходит внутри человека, и Небесный Стокгольм никогда не заменит Небесный Иерусалим.

Источник


Автор: Беседовал Владимир Гуга