Тут ничего нету

Сюда выводятся комментарии

Сюда выводятся даилоговые окна

About company (eng)
Поиск Карта сайта Обратная связь Зарегистрироваться Войти

Пресса о нас

Огненный ветер из бездны. У порога «Закрытой таблицы» Юрия Козлова

В Лондоне, на набережной Темзы, стоит знаменитая «игла Клеопатры» -гигантский, испещрённый иероглифами обелиск, вывезенный в 1878 году из Александрии. Клеопатра действительно славилась тем, что подолгу держала своих царственных любовников «на игле» — сперва Юлия Цезаря, потом его преемника Марка Антония. Первому удалось, мобилизовав волю, ускольз­нуть от чарующего дурмана египетских трав и тем самым сохранить мощь им­перии. Марк Антоний же годами не вы­лезал из Александрии, где, погрузив­шись в упоительный наркотический эк­стаз и полностью упустив бразды прав­ления, раздавал Клеопатре римские территории направо и налево.

Всё закономерно: кто владеет ключа­ми от чужого разума, тот владеет миром. Клеопатра одна из первых в истории на­училась вести идеологические войны, то есть приобретать земли, не используя оружие. Зачем тратиться на войско, ког­да в арсенале имеются белладонна и кокаин? Вот она, подлинная власть! Не силою меча ты удерживаешь меня воз­ле себя, вынуждая совершать одно пре­дательство за другим, а умением своим ведьминым размягчать мне мозг, помо­гая ему рисовать другую, более сладос­тную картину окружающего.

Тот, кто рождён настоящим повелите­ повелите­лем (например, Цезарь), умеет прини-мать жизнь как есть, без обольщающих призраков и миражей. Обычным людям сложнее: чтобы вынести нарастающие невзгоды, им нужен сон и чем более сю­жетный и разнообразный, тем лучше. По сути дела, наша цивилизация есть ог­ромная сомнамбула, живущая и разви­вающаяся по законам сна. Большинство из нас с юных лет мечтает отдаться — нет, не телом! — а умом, что, пожалуй, ещё загадочнее и страшнее. Отдаться кому угодно — очередному горлопану-вождю, обещающему своим избирателям ско­рый рай, религии, секте, наркотику, ал­коголю — лишь бы поскорей скрыться от жестокой реальности в мир иллюзий.

Как пишет Юрий Козлов в романе «Закрытая таблица» (Москва, «РИПОЛ-классик», 2005): «Сейчас — в начале XXIвека — человек мог дышать только и ис­ключительно обманом. Вдыхать истину могли лишь редкие люди. Для большин­ства же истина означала мгновенный паралич дыхания и, следовательно, смерть. Вот почему — на подсознатель­ном уровне — люди цеплялись за тоталь­ный обман и ненавидели(боялись) Ис­тину».

Здесь с Козловым не поспоришь, хотя ещё несколько десятилетий назад каза­лось, что человеческий рассудок стоит на пороге качественных перемен. Так, в нашумевшей книге «Утро магов» фран­цузы Ж.Бержье и Л .Повель утверждали, что наша цивилизация вовсе не так без­надёжна и беременна очередным био­логическим видом. Что застой в мозгах и всеобщий упадок — лишь предродовые муки Земли, готовящейся произвести на свет своего нового жильца с преобра­жённым интеллектом и мощными пара-психическими способностями,которые должны открыться у населения совре­менных мегаполисов с их невероятной концентрацией промышленной и людс­кой энергии.

Мечта о духовно могучем, «светящем­ся» человеке (Homoluminous) очень ста­ра и уходит в бездну времён. Об этом грезили древние египтяне, чьи храмы, обелиски и даже целые города были не столько архитектурными сооружениями или местом для молитвы, сколько вол­шебными «приёмниками», привлекаю-щими энергию Солнца и звёзд для при­ведения земной жизни и человеческой души в согласие с гармонией Космоса. Этой алхимической идеей трансмутации психики дышала эпоха Возрождения и её наиболее яростный глашатай Джор­дано Бруно, колесивший по Европе и открыто требовавший упразднить зас­тоявшуюся католическую религию и за­менить её звёздно-магической религи­ей Египта (за что и был сожжён инкви­зицией, а вовсе не за поддержку теории Коперника).

Прошли десятки лет после выхода в свет «Утра магов», и что же мы видим? Никакого интеллектуально-магического рывка не произошло, скорее, наоборот. Запад окончательно одряхлел и затух, превратившись в сонного, разжиревше­го кота, лениво греющегося на солныш­ке. Россия втянута Западом в духовную воронку-пучину и стремительно теряет своё лицо. Так называемый Третий мир, откуда некоторые готовы уловить струю свежего воздуха, есть не более чем всё тот же озлобившийся, «ветхий» человек, который с оскалом мускулистого, под­жарого дикаря готовится если не путём силы (террора), так путём агрессивной ассимиляции оторвать кусок от раздоб­ревшей туши Запада (а теперь и России на пару с ним).

Впрочем, по мнению Козлова, «у че­ловеческой цивилизации и России в ча­стности есть шанс, и этот шанс — юность, точнее, новые подходы к старым вещам. Но юность была товаром расходуемым, а в России расходуемым мгновенно и безрезультатно… Страна владела уни­кальной технологией ускоренного пре­вращения почек в опавшие листья, стре­мительного и вредоносного (для окружающей среды) истребления физиологического ресурса».

Мы словно вернулись в «язычес­кие времена, когда критерием гар­монии между людьми и управляю­щей ими силой служили приноси­мые в жертву (как правило, моло­дые и красивые) тела», а наша бе­локаменная столица стала похожа на «огромный алтарь для жертвоп­риношения этих самых тел», место, где «правит не власть, но деньги плюс низменные инстинкты».

Вот и героине романа Альбине-Бебе, упруго-грудастой красотке, дочке бога­ча, мир отнюдь не кажется радужной поляной. Казалось бы, виляй себе бёд­рами, выставляй тугие прелести напо­каз, наслаждайся властью над похотли­выми мужскими душонками… Она, соб­ственно, этим и занимается — готова без устали любоваться своим телом, нахо­дить в нём преимущества по сравнению с другими женскими телами и упивать­ся своим более высоким биологическим статусом, — но как-то без энтузиазма, с надрывом. Что-то сломалось в её моло­дом, отлаженном организме, какой-то губительный яд оказался впрыснут в кровь.

Она и половой любви-то предаётся через надлом, словно уже поняв всю беспомощность чувств по сравнению с горьким итогом, ждущим нас всех. При­мерно вот так: «Человек бодр, весел, молод, здоров, всё у него хорошо, но вдруг он задумывается о смерти и пони­мает всю неизбывную тщету, но и — од­новременно — безальтернативную кра­соту жизни. И женщина вдруг ни с того ни с сего даёт случайному уроду для того, чтобы ощутить горькую тщету и -одновременно — недоступную, смер­тельную красоту любви».

Но как может чувствовать зловещее дыхание смерти юный неокрепший ум? Что заставило его так рано постареть? Эта умудрённость тинэйджеров, лихо мешающих пиво с водкой, их скепсис и разочарование вкупе со слюнявой от-вязностью просто поразительны. То, что раньше людям открывалось лет в сорок- пятьдесят, нынешнее поколение откры­вает для себя в восемнадцать. Знание об изначально трагической, подлой сути жизни у миллионов подростков, минуя опыт, перескакивает через несколько ступеней, достигая таких пределов, от­куда путь один — к умственному рас­стройству.

Как же быть? Да очень просто -срочно нырнуть в параллельную ре­альность, сотканную из приятных, расслабляющих клипов-картинок. «Повеселить ноздри» наркотой е ночном кабаке, подключиться к ТВ с его клоунско-крикливыми шоу, за­виснуть до утра в интернете или ка­питулировать перед ордами баб-де­тективщиц с их криминальной мари­хуаной для переутомившихся моз­гов. Только бы подальше от действи­тельности!

«Следовательно, — заключает Козлов, — искусство клипа — последнее и самое правдивое на земле искусство, потому что оно несёт конечную истину о чело­веке. Истину, заключающуюся в том, что человеку не нужна истина, а нужны бес­смысленные виртуальные усложнения». Наш разум — психопат, не выдерживаю­щий собственных достижений и откры­тий. Он, как серийный маньяк, не терпит остановки и ищет «спасение в строи­тельстве, разрушении и новом строи­тельстве внутри убыстряющегося все­ленского клипа». Мы жаждем совершен­ства, крушим государство и природу во имя этого самого совершенства, чтобы немедленно начать возводить на облом­ках нечто новое, которое в итоге оказы­вается гораздо хуже старого (взять хотя бы Россию с ее чередой опустошительных реформ).

Создаётся впечатление, что мы мо­жем жить на Земле, только вредя ей и самим себе. Мы — единственный биоло­гический вид, в котором не работает принцип обратной связи, гласящий: ког­да твои действия или мысли начинают разрушать тебя и среду твоего обита­ния, должен (на уровне инстинкта) вклю­чаться механизм, прекращающий эту пагубную деятельность.

Отсюда логичный вывод Козлова: че­ловек — не земное создание, раз ему до такой степени плевать на своё будущее. Развивайся мы на Земле «естествен­ным» путём, природа непременно зало­жила бы в нас регулятор самосохране­ния. Здесь философскую позицию Коз­лова невозможно понять, не вскрыв её истоков, а ведут они нас не куда-нибудь, а к древним шумерам — таинственному народу, жившему на территории совре­менного Ирака за сорок веков до нашей эры.

Когда-то, давным-давно, примерно 450 тысяч лет тому назад, прибывшим на Землю «богам» потребовалась армия рабочих рук для трудоёмкой добычи ре­сурсов. Проблему решили так: эволю­ция Homoбыла ускорена путём вмеша­тельства в ДНК приматов, которым ос­тавили их тело со всем набором живот­ных потребностей, но подарили гораз­до более совершенный мозг, во многом копирующий разум самих творцов. За­тем полученного гибрида научили раз­множаться, что, по мнению шумеров, потребовало дополнительных генети­ческих экспериментов (неслучайно сим­волом богов-демиургов стала скручен­ная двойная змея — спираль ДНК, — до сих пор используемая в медицине).

Эта история в слегка видоизменён­ном варианте изложена в Библии, где разум дарит человеку Нахаш, мудрый змей, после чего и начинаются все наши злоключения. Перекличка Библии с шу­мерскими преданиями вполне объясни­ма. Когда в 6-м веке до н.э. полководцы царя Навуходоносора взяли штурмом Иерусалим, они приказали разрушить храм Соломона, но вот израильскую элиту решили помиловать и угнали её представителей за собой в Вавилон. Именно там, в вавилонском плену, и был составлен Ветхий Завет. Заброшенные на чужбину мудрецы получили доступ к шумеро-вавилонской истории о сотво­рении мира и почти полностью перенес­ли её в свою Священную Книгу. Даже Бог в Библии назван словом «Элохим», где «Эл» значит «высокий», а «им» есть окон­чание множественного числа. Так что создали нас «боги», и первоначальная наша задача была — повиноваться, в поте лица трудясь на своих создателей.

Потом хозяева, перестав нуждаться в наших услугах, отбыли в неизвестном направлении, а мы как неприкаянные остались здесь, на в общем-то чужой нам планете, не зная, что нам делать с самими собой. Отсюда многочислен­ные беды нашей цивилизации, ибо мы могли нормально развиваться, лишь находясь под чьим-то руководством. Только когда мы повинуемся, нам ста­новится легко, и мы сразу ощущаем себя на своём законном месте. Стоит разуму хоть ненадолго выйти из подчи­нения и ускользнуть от насущных забот, как он тут же начинает поджариваться на медленном огне «роковых» вопро­сов, не имеющих никакого отношения к земным делам.

Вот и Альбина-Беба «чувствует себя в мире бесконечно одинокой сиротой. Рыбой, живущей в лесу, но со смутными (и бесполезными для леса) мыслями о морских глубинах». Недаром у неё шу­мерское имя: «Альбинах бебах хамах» по-шумерски означает «огненный ветер, подбирающий в сумерках опавшую жизнь». Почему опавшую? Да потому, что наша ногастая девчонка уже отпоч­ковалась от древа этой самой жизни.

Она уже лишена спасительного автоматизма, когда живёшь и делаешь что-либо, не спрашивая «зачем», отдаваясь голосу слепого «хочу». Того самого ве­ликого автоматизма матери, рождаю­щей ребёнка в стране, где дети заведо­мо никому не нужны.

Ей противно быть куском материи, пускай даже и аппетитным и желанным, фрагментом той усреднённо-посред-ственной биомассы, которую «надо брать, какдешёвую бабу- шампанским, шоколадом, пятернёй на ляжке, матер­ным шепотком в ухо и пошлейшими обе­щаниями». Она чувствует, что мир болен, что в системе мироздания кроется ро­ковая ошибка, которую нужно исправ­лять, поэтому Альбина-Беба и мечтала стать хирургом: ведь, по её мнению, «скальпель был сродни Богу».

Её воротит от галлюциногенов, ко­торые услужливо подсовывают ей торговцы ложью: хочешь видеть мир приятным — попробуй нашего пропа­гандистского снадобья, иначеутебя не хватит сил вынести его жестокую правду. Она хочет смело идти на­встречу Истине, даже если та грозит разрушением её организма.

Вот только как нашей отважной пацан­ке быть с телом, которое в любой мо­мент было готово продиктовать ей свою волю? Её сочное, шикарное тело хотело жить долго, по возможности бесконеч­но долго, а значит, продолжать быть по­слушным исполнителем общемировой шаманско-наркотической песни, под вой которой мы все дружно несёмся в пропасть. Иначе не получится. Ведь, как пишет Юрий Козлов, «катапультировать­ся из клипа, стать другой можно было, только изменив собственную природу, оборвав пуповину, связывающую с био­логической стороной существования. Сознание, в принципе, было готово это сделать. Тело — нет».

Да, наше тело несёт в себе своеобраз­ный ген бессмертия (отсутствующий у животных, которые не желают вечной юности и не боятся стареть). Все вели­кие социальные проекты — географичес­кие открытия, войны, революции — эксплуатируют эту мечту об эликсире молодости. Иди за мной — и я продлю твою физическую жизнь! Вот лозунг правителей всех времён и народов.

Но страсть к бессмертию «может сделать об­ман вечным, отнять последнюю надежду на воз­вращение истины». Поэтому Альбина-Беба и боится чрезмерной власти тела. Где красота -там есть соблазн ей воспользоваться: смотри­те, как я их сделала! Как эта стайка самцов, об­лизываясь от предвкушения, пляшет под мою дудку!  

Так нас сажают на крючок мнимой влас­ти. Незаметно превращают в предмет для утончённых манипуляций, цель которых одна — заставить тебя в конечном счёте удовлетворить чью-то похоть. Ведь мир, «если вдуматься, был огромным двупо­лым (двуспальным) телом. Альбина-Беба совершенно не стремилась быть его час­тицей. Потому что быть его частицей оз­начало повторять его путь — через оглуп­ление и размножение — в смерть».

Наша горячая штучка решает непосильную по сложности задачу: как продолжать оставаться живым существом, не подчиняясь дьявольско­му круговороту всеобщей лжи? Выходит, нужно совершить шажок дальше, по ту сторону жиз­ни? Альбину-Бебу терзает вопрос: «может ли смерть быть ключом к шифру, моментом конеч­ной истины?» Рискованный поворот в мыслях. Она, кажется, и сама догадывается, куда её за­носит. Ведь дальше пропасть, граница всего существующе­го. Эта точка отрыва сродни смерти кли­нической: ты ещё вроде бы жив, но уже бродишь где-то там, где жизнь заканчива­ется. Я ещё молода, моё тело манит муж­чин, но я уже знаю то, чего не имею права знать, и как мне жить с этим дальше?

Вот он, стон чуже­родного Земле суще­ства! Результат враж­ды животно-земного тела с нездешним развившимся до чу­довищных размеров Iразумом, мощь кото­рого испытывает на себе Альбина-Беба… Нет, человека и впрямь нельзя надол­го оставлять наедине с этим ненасытным монстром. Это из­давна понимали жре­цы всех религий, стремившиеся поскорее за­переть его в клетку суровых и изощрённых дог­матов. Нам только кажется, будто религия рас­ширяет ум, уводя его в нездешние, заоблачные выси. На самом деле её задача в обратном — по­садить его на цепь, не дать рвануться в сторону вечных вопросов, которые делают человека че­ловеком, но могут и превратить его в неуправ­ляемого вампира-разрушителя.

Люди «должны работать и подчиняться. По­этому у них не должно быть больших денег. Толь­ко, чтобы обеспечить некие первичные жизнен­ные стандарты». Слышите отголосок древне-шумерской идеи? Свобода для вас невыноси­ма, вы напрасно её добиваетесь! Получили мно­го денег — значит, перестали каторжно трудить­ся. Значит, появился досуг, а за ним и «лишние» мысли, за которыми для большинства из вас ле­денящая пустота и нервный срыв. Это принцип всей человеческой антропологии. Только то об­щество живуче, которое максимально загружа­ет своих граждан. Поэтому был силён сталинс­кий социализм. Поэтому нынешний капитализм сильнее рухнувшего социализма 80-х.

Но, увы, Альбина-Беба от рождения богата. Ей нет надобности гнуть спину в поисках про­питания. Её не погрязший в бытовухе умишко рвётся в сторону «закрытой таблицы», места, где «всё, чем жил и будет жить человек, приоб­ретало невозможную концентрацию». Туда не проникнуть, но разум хочет. Это его последнее непреодолимое влечение, последняя, самая великая честность. Она уже наклонилась над краем воронки, где её подхватывает и гонит ог­ненный ветер из бездны, ибо последняя тайна если и познаваема, то «только в режиме сумас­шествия».

Воистину блажен тот, кто не дошёл до этой роковой черты. Кто вовремя убрал свой любо­пытный нос, скатился, как от удара в челюсть, обратно в житейскую муть. Но если ты заглянул туда, то уже не можешь вернуться к прежней безмятежности. Вот и Альбина-Беба «вы­ставилась прямо в самое лицо холодно­го, космического, в змеях-лучах солнца, и солнце, как магнитом, вытянуло, выпило её душу».

Так и хочется воскликнуть: бедная де­вочка, тебе бы прилепиться сердцем к чему-то родному! Например, к тянущему­ся губами к соске младенцу Карабашу, ко­торого ты спасла от гибели. Помнишь, как ты «шагнула вниз на дыхнувший ей на­встречу холодом и вонью пол, подняла ис­таивающего, как свечка, младенца с отре­пьев, на которых он лежал… прижала к гру­ди, точнее к бьющемуся своему сердцу и легко вылетела, как будто сзади выросли крылья, обратно на улицу»? Вот так бы и жить вам двоим — щека к щеке, питаясь взаимным теплом.

Альбина-Беба и пытается, напрягаясь изо всех сил, не быть окончательно чужой этому миру, уцепиться за него при помо­щи заботы о брошенном ребёнке. Её раз­буженный инстинкт матери отчаянно сра­жается с кипящим потоком сознания, вле­кущим к пропасти. Там Истина, моя конеч­ная цель, но я уже не справляюсь с собой. Эта Истина для меня, словно жидкий кис­лород. Но и назад, к вашим утешительно-слащавым пилюлям, я уже не вернусь.

Ребёнок — вот он, спасательный круг! Я здесь лишняя, и он тоже лишний, забыт на подоконнике пьяными бомжами, но вме­сте мы сможем противостоять окружаю­щему хаосу и лжи. Ника­кое всеобщее спасение невозможно. Всеобщим может быть только ма­разм. Выжить без обма­на можно лишь прильнув друг к другу, объединив­шись против всеразъе-дающей вселенской гря­зи. Так и я подарю свою любовь этому никому не нужному существу, а оно поможет мне каким-то образом принять и зано­во полюбить мир.

Но судьба и тут не ща­дит дерзновенную дев­чонку. В попытке сохра­нить чужого, но вдруг ставшего таким важным и дорогим малыша, она совершает поворот на­зад — в прямом и в пере­носном смысле, — то есть, вертит руль, и… гибнет от взрыва в маши­не. «Закрытая таблица», то неведомое, чего нам не дано постичь, не про­щает измены тем, кто ус­пел поблуждать у её об­жигающих границ. Отныне Альбине-Бебе предстоит жить с прелестным кукольным личиком, удивительным образом не пост­радавшим в аварии, и искусственным сер­дцем, которое наверняка не подкинет ей столько хлопот…

Таков неутешительный итог романа. Пожалуй, не зря человеку запрещалось вкушать плоды с Древа Познания: к таким запредельным глубинам нельзя безнака­занно приобщаться.

Когда персы победили Вавилон, они разрешили бывшим пленникам вернуться в Иерусалим и заново по­строить храм на месте разрушенно­го храма Соломона. Но прежде их пророк и вождь Зоровавель должен был отгадать загадку: кто сильнее -вино, правда, женщина или царь. Пророк ответил верно: вино сильное, царь ещё сильнее, гораздо сильнее их обоих женщина, но лишь одна Правда покоряет всё.

Вот только Правда эта предназначена для немногих мужественных, ибо, как пи­сал в 1945 году, сидя в разбомбленном Лондоне, Герберт Уэллс, «это доступно философскому уму, когда он находится на высшей ступени развития, но для тех, кому недостаёт этой прочной духовной опоры, соприкосновение с такими идея­ми оказывается столь неадекватным и столь опасным, что они не способны ни на что больше, как ненавидеть, отвергать и преследовать тех, кто их выражает, и ук­рываться за такими удобными и контро­лируемыми убежищами веры и спокой­ствия, какие послушный зову страха разум мог создать для себя и ближних на протя­жении веков».

Виталий Петушков